9ce9bf27     

Набоков Владимир - Облако, Озеро, Башня



Владимир Набоков
Облако, озеро, башня
Один из моих представителей, скромный, кроткий холостяк,
прекрасный работник, как-то на благотворительном балу,
устроенном эмигрантами из России, выиграл увеселительную
поездку. Хотя берлинское лето находилось в полном разливе
(вторую неделю было сыро, холодно, обидно за все зеленевшее
зря, и только воробьи не унывали), ехать ему никуда не
хотелось, но когда в конторе общества увеспоездок он попробовал
билет свой продать, ему ответили, что для этого необходимо
особое разрешение от министерства путей сообщения; когда же он
и туда сунулся, то оказалось, что сначала нужно составить
сложное прошение у нотариуса на гербовой бумаге, да кроме того
раздобыть в полиции так называемое "свидетельство о невыезде из
города на летнее время", причем выяснилось, что издержки
составят треть стоимости билета, т. е. как раз ту сумму,
которую, по истечении нескольких месяцев, он мог надеяться
получить. Тогда, повздыхав, он решил ехать. Взял у знакомых
алюминиевую фляжку, подновил подошвы, купил пояс и фланелевую
рубашку вольного фасона,-- одну из тех, которые с таким
нетерпением ждут стирки, чтобы сесть. Она, впрочем, была велика
этому милому, коротковатому человеку, всегда аккуратно
подстриженному, с умными и добрыми глазами. Я сейчас не могу
вспомнить его имя и отчество. Кажется, Василий Иванович.
Он плохо спал накануне отбытия. Почему? Не только потому,
что утром надо вставать непривычно рано и таким образом брать с
собой в сон личико часов, тикающих рядом на столике, а потому
что в ту ночь ни с того, ни с сего ему начало мниться, что эта
поездка, навязанная ему случайной судьбой в открытом платье,
поездка, на которую он решился так неохотно, принесет ему вдруг
чудное, дрожащее счастье, чем-то схожее и с его детством, и с
волнением, возбуждаемым в нем лучшими произведениями русской
поэзии, и с каким-то когда-то виденным во сне вечерним
горизонтом, и с тою чужою женой, которую он восьмой год
безвыходно любил (но еще полнее и значительнее всего этого). И
кроме того он думал о том, что всякая настоящая хорошая жизнь
должна быть обращением к чему-то, к кому-то.
Утро поднялось пасмурное, но теплое, парное, с внутренним
солнцем, и было совсем приятно трястись в трамвае на далекий
вокзал, где был сборный пункт: в экскурсии, увы, участвовало
несколько персон. Кто они будут, эти сонные-- как все еще нам
незнакомые-- спутники? У кассы номер шесть, в семь утра, как
было указано в примечании к билету, он и увидел их (его уже
ждали: минуты на три он все-таки опоздал). Сразу выделился
долговязый блондин в тирольском костюме, загорелый до цвета
петушиного гребня, с огромными, золотисто-оранжевыми,
волосатыми коленями и лакированным носом. Это был снаряженный
обществом вожак, и как только новоприбывший присоединился к
группе (состоявшей из четырех женщин и стольких же мужчин), он
ее повел к запрятанному за поездами поезду, с устрашающей
легкостью неся на спине свой чудовищный рюкзак и крепко цокая
подкованными башмаками. Разместились в пустом вагончике
сугубо-третьего класса, и Василий Иванович, сев в сторонке и
положив в рот мятку, тотчас раскрыл томик Тютчева, которого
давно собирался перечесть ("Мы слизь. Реченная есть ложь",-- и
дивное о румяном восклицании); но его попросили отложить книжку
и присоединиться ко всей группе. Пожилой почтовый чиновник в
очках, со щетинисто сизыми черепом, подбородком и верхней
губой, словно он сбрил ради этой поездки какую-то необыкновенно



Назад